Про Киянь-море

← Приёмыш и царевнаСказки и легенды пушкинских мест
Про Киянь-море : № 63Иван-царевич и три девицы → Из сборника «Сказки и легенды пушкинских мест». Источник: Сказки и легенды пушкинских мест: Записи на местах, наблюдения и исслед. В. И. Чернышева. — Лит. памятники. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.
← Приёмыш и царевнаСказки и легенды пушкинских мест (Чернышёв)Иван-царевич и три девицы →

Шел с низу человек, двадцать лет дома не был, в припадку стал пить; Кия́нь-море его за бороду взял: «Отдай, говорит, что дома не знаешь». Ну, он пришел; у него беременна женщина дома осталась, у его сын двадцать лет. «Ну, сынок, говорит, я тебя не знал, прода́л, баит, Кия́нь-морю».

Ну, напекла мать ему пирожков и лепешечек на дорогу. Сядет на кочечку — съест лепешечку, сядет на пенушо́к — съест пирожок. Ну, потом, стоит избенка, он влез в эту избенку. Тут волшебница Баба-яга. «Что русским духом запахло? Ти от дела лыта́ешь, аль дела пыта́ешь?» — «От дела, баит, бабушка, лыта́ю и дела пыта́ю. Прода́л меня тятенька, баит, Кия́нь-морю». — «Эх, голубчик, говорит, Кия́нь-море лих, ро́злих. Иди, говорит, на этой пути будет еще избенка. Там моя сестра живет. Она расскажет тебе, как к нему подойти».

Ну, он пошел, дайшѐл до сестры до ее. А та старая, вся в шерсти лежит, кривая. «Что русским духом запахло? Ти от дела лыта́ешь, ай дела пытаешь?» Ну, он ей и сказал то же: «Бабушка, говорит, от дела лытаю и дело пытаю». И заплакал он горько: «Скажи, бабушка, как к нему подойти будет?» — «О, батюшка, у его, говорит, на тынинке по точи́нке, а на каждой точи́нке по человечьей головке. В воротах у его собаки борзые, — еще оны тебя тут, бай, сорвут. Ворвешься на двор, будут кони лихие, они тебя тут же копытами собьют и зубами сорвут. У сени ты взойдешь, тут коты будут морские, оны тебя тут же оскра́бают, глаза тебе выковырят».

Ну, он еще горчее плачет. Она его вузжале́лася. «Ну, говорит, подойдешь влево, будет озеро, и ли этого озера будет стоять береза, и в этой березе будет дуплё, в этом дупле будет сидеть утка. Потом подлетят, говорит, три голу́бочки, и будет на их одежда. Эты, говорит, кучкой положат две одежду, одна — натдале́. Вот какая натдале́ положит, ты эту одежду припрячь ее». Ну, ён припрятал. Эты вылезли, наде́лися, этой наде́ться не во что. Ну, и говорит: «Кто мою одежду припрятал? Если молодой ви́тязь, будь мой муж, а молода молодушка, будь родимая тетушка» и т. д. Ён отдал ей одежду.

Она его сделала, чтобы его было тело нетле́нное, эта Алена [не «ё»] Премудрая. Ну, она утиши́ла и собак и котов. Только оны мя́вкают, а его не трогают. И коты его пропустили, никто не тронул: ни собаки, ни кони, и он устрасти́лся даже, Кия́нь-море. Восходит к ему в ко́млать. Он ему отвечает: «Эх, какой же ты, говорит, лютой. Ну, говорит, утворяй мне службу, великую дружбу. Вот, на́ тарелку тебе, вот на этой, указал, поляне, чтобы был кру́глый [т. е. квадратный], по сту сажен так и этак, сад. И штоб за сутки ты его насадил, и штоб за сутки яблоки были, и на этой тарелке штобы ты двенадцать яблок принес царьскаю шипу». И ён вышел на эту поляну и сел под березою, седит [сидит] да плачет.

Подходит эта Алена Премудрая. «Что ты, говорит, Иван, больно плачешь?» — «Как же мне не плакать? Вот, говорит, велел мне в одне сутки насадить яблоней и чтобы оне поспели, и велел мне на тарелке принести двенадцать яблоков. Где же, говорит, это мне сделать?» — «Ложись, говорит, да спи, утро мудренее вечера». Вышла на крыле́ц, свистнула по-молодецки, гаркнула по-богатырски: явились двенадцать духов, двенадцать ара́пов. «Ну, чтобы был сад на сто сажен и чтобы чего [чего только] на свете не было, было в этом саду насо́жено». Ну, и приготовили яблоки и все подготовили. Он понес уж к нему этыи яблоки. Он сдивился что этого не было еще у него на его жизни.

«Еще, говорит, мне сотвори службу, великую дружбу. Я тебе укажу землю сорок десятин. На этой зе́мли чтоб была посеяна пшеница. За сутки чтобы она поспела — и сжать ее и обмолотить, и смолоть, и двенадцать анбаров чтобы было, и насыпаны этой пшеницей, и двенадцать пирожков чтобы ты мне испек, вот на этой тарелке». Ну, сидит опять, плачет. Опять он сидит, да плачет.

Опять подошла эта Алена Премудрая. Опять говорит: «Не плачь, ложись, спи. Утро мудренее вечера». Лег он и спит. Она опять вышла на крыле́ц, свистнула по-молодецки, гаркнула по-богатырски: явились опять духи́ эти. «Ну, вот, говорит, сотворяйте службу, великую дружбу. Вот было б сорок десятин посеяно и сжато, и обмолочено, и двенадцать анбаров чтобы было, и все насыпан [насыпано] пшеницей, испечено двенадцать пирожков и положено на тарелку». Ну, положили, поставили ли его; он стал и понес. Принес.

Он опять ему сказал: «Эх, хитрый, говорит, ты». Он, знать, догадался, что дочь его хитрит. «Ну, еще, говорит, в треттий и последний раз сотвори мне службу, великую дружбу. Вот на этой площади поставь собор, и чтобы были архиереи и протопопы, певчих сорок человек тут, и поставь тут мост, чтобы одна была дощечка точеная и одна золоченая, и чтобы был столбик точеный и золоченый на этом мосту, и чтобы сидели птицы райские и пели песни херувимские. Тебя тогда, говорит, буду венчать. Выберешь из трех дочерей невесту, какая тебе покажется».

Ну, он опять сидит плачет. «Где же, говорит, я их могу всех достать? Архиереи чтобы были и певчих сорок человек». Седит и плачет. Ну, опять ему явилась [Елена Премудрая]. «Спи. Все готово будет. Утро мудренее вечера», — опять ему на ответ сказала. Только она опять сказала ему в ответ: «Поставит завтра нас тятька на одну доску; и мы будем волос в волос и голос в голос. Вот и не можешь ты нас различить. И будет муха садиться на меня. Я, говорит, этак платочком тряхну, шишь, муха-рябуха, не вреди мое белое брюхо. Вот, ты, говорит, уж на меня и бросай. Вот, Кия́нь-море, эта моя невеста, эту беру».

Он спал, она ему все сделала: и собор, и дощечки, и птицы — все явилося. И певчие, и все. В заутреню был отец. За обедней их венчали.

Своему он прислуге сказал, что не он это хитрил, а Алена Премудрая. «Я, говорит, голову ей верещу́ ее». Прислуги это слыхали, как он похвалился. Оны ей переказа́ли. Оны давай с им удаляться. Взяла свою подушку, положила в печку. «Топись, моя подушка, говорит, трое суток по утрам, чтобы отец не догадался». Оны с ним и скрылись, поехали на его родину. А тут утром выйдут. «Посмотри, на слуг говорит, топится ли ув Алены Премудрой хата?» — «Топится, говорит, трое суток топилась». Эты дочери отцу переказа́ли, что Алена Премудрая скрылася.

Отец прислуг послал вдого́ни — догонять. Алена Премудрая пройдет немного, припадет брюшком, послушает ушком: еще все ничего не слыхать. А эта припала брюшком, послушала ушком: сечас колеса тут же гремят. Догоняет. Она сделалася табуном овец, а его пастухом сделала. «Потом, есь подойдут, будут спрашивать у тебя, а ты: „Тря́кашки-бу́кашки, пора в лесу гнать“. Одно слово труби́ и не отвечай им ничего». Ну, они у него спрашивали, спрашивали, уехали. Оны опять сделались муж с женой, опять пошли.

Ну, он [Киян-море], так как оны приехали, он догадался, что она мудрит. «Поезжайте, говорит, опять туда, пастуха берите». Они поехали. Она опять припала брюшком, послушала ушком. Опять услышала: едут, колеса гремят. Она сделалась сама собором, а его — попом. А ему велела сказать: «Ты, говорит, труби́ только «Кабы вас не было, я бы вас не видал». Он только труби́т это и ладно. Ну, влезли опять, стояли-стояли, опять обратно уехали.

Ён больше обозлился, это Кия́нь-море. Уж поехал сам в пого́нь. Она припала брюшком, послушала ушком, [услышала], что уж недалеко едет. А уж она знает, что это отец едет. Она сделалася сама озером, а его сделала уткой. «Плыви, говорит, к тому бережку, к своей родине, а то он тебя похити́т». Он ли того озера крутится, чтобы утку схватить. Стал его пить. Пил-пил, половину выпил. Только бы его схватить. А она опять напустила целое озеро воды. Тут на краю же брюхо и лопнуло. Он и ко́нчился здесь.

Ну, оны сделались опять муж с женой и пошли на его родину. Ну, пыдышли́ [подошли] к ихому селу. Раскинула она свой белый шатер. Посылает своего мужа к отцу с матерью. Говорит: «Иди к отцу с матерью, со всеми ими целуйся, а встретит тебя твоя сестра чернощо́чка, с ней не целуйся, а то и меня забудешь». Он говорит: «Что ты, говорит, разве я тебя забуду? Я и целовать не стану ее».

Ну, пришел он в дом, отец с матерью обрадовался, что он воротился. Поцеловались: и отца поцеловал, и мать поцеловал, а сестренку не стал целовать. Ну, оны его тут угостили, как следует быть со свиданьем. Он лег и уснул. А эта чернощо́чка говорит: «Мамынька, он меня не поцеловал, я его хоть сонного поцелую». Ну, и поцеловала.

Он и забыл ее, Алену Премудрую, что она его из про́пасти эдакой вывела. И забыл там во чистом поле, во белом шатре. Сейчас, как отец с матерью жили богато, оне за него сейчас сватать. Усва́тали невесту. Скрутили свадьбу.

Ну, она, Алена Премудрая, сделала так, что в день свадьбы во всем селе огни погасли. А она расклала там огонь: ясно у ней горит. Тут с села посылают туда к ей за огнем посланников. Пришли за огнем, она не дает. «Принесите, говорит, мне хоть в горсти мучки». Принесли ей мучки. Она сделала, што еще и не донесли туда огня, а уж во всех избах загорелись огни, спи́чки стали дуться, а то как залиты все были. Ну, она сделала два шарички (шаричка) и сделала из этих шаричков два голуби: голуб с голубкой. Их привели под венец: мужа ее с невестой. Голуб еще́ с голубкой, как ее везли, летели они за ними. Как они ли церкви приостановилися, то голуб с голубкой сели ему на плечо, и стал он гласи́ть ему: «Не забудь, голубь, голубку, как Иван-руський забыл свою Елену во чистом поле, во белом шатре».

И он бросил эту невесту и — туда, в этот шатер. Ну, этой [т. е. прежней] невесты не надо. Стали жить с Аленой. Что им надо, она выйдет на крыле́ц, свистнет по-молодецки, гаркнет по-богатырски — все им будет. Не надо и работать…

Ну, я думаю, что это все болтни́. Не может быть, чтобы это все так сбывается.

Примечания